nurmustermann (nurmustermann) wrote,
nurmustermann
nurmustermann

Categories:

Исповедь Льва Толстого

По наводке open_sincere прочитал ""Исповедь"" Льва Толстого.

Впереди меня ждёт написанная спустя несколько лет после "Исповеди" В чём моя вера? и "Царство Божие внутри вас".

Толстой

Я сначала напомню читателю о чём эта книга, а затем напишу что я думаю в целом об описанном духовном пути и о том, как мистический путь Льва Толстого стыкуется с моим собственным.



Как и всякий тогда, Толстой был крещён и воспитан в православной христианской вере. К совершеннолетию Толстой уже абсолютно изверился в православии.

Доставила история как тогда переставали верить люди:

Мне рассказывал С., умный и правдивый человек, как он перестал верить.
Лет двадцати шести уже, он раз на ночлеге во время охоты, по старой, с
детства принятой привычке, стал вечером на молитву. Старший брат, бывший с
ним на охоте, лежал на сене и смотрел на него. Когда С. кончил и стал
ложиться, брат его сказал ему: "А ты ещё всё делаешь это?" И больше ничего
они не сказали друг другу. И С. перестал с этого дня становиться на молитву
и ходить в церковь. И вот тридцать лет не молится, не причащается и не ходит
в церковь. И не потому, чтобы он знал убеждения своего брата и присоединился
бы к ним, не потому, чтоб он решил что-нибудь в своей душе, а только потому,
что слово это, сказанное братом, било как толчок пальцем в стену, которая
готова была упасть от собственной тяжести; слово это было указанием на то,
что там, где он думал, что есть вера, давно уже пустое место, и что потому
слова, которые он говорит, и кресты, и поклоны, которые он кладёт во время
стояния на молитве, суть вполне бессмысленные действия. Сознав их
бессмысленность, он не мог продолжать их.


Верил он тогда в совершенствование.

Я старался совершенствовать себя
умственно, -- я учился всему, чему мог и на что наталкивала меня жизнь; я
старался совершенствовать свою волю -- составлял себе правила, которым
старался следовать; совершенствовал себя физически, всякими упражнениями
изощряя силу и ловкость и всякими лишениями приучая себя к выносливости и
терпению. И всё это я считал совершенствованием. Началом всего было,
разумеется, нравственное совершенствование, но скоро оно подменилось
совершенствованием вообще, т. е. желанием быть лучше не перед самим собою
или перед Богом, а желанием быть лучше перед другими людьми.



Жил тогда Толстой как и положено молодому человеку: drugs, sex, rock-n-roll.



Без ужаса, омерзения и боли сердечной не могу вспомнить об этих годах.
Я убивал людей да войне, вызывал на дуэли, чтоб убить, проигрывал в карты,
проедал труды мужиков, казнил их, блудил, обманывал. Ложь, воровство,
любодеяния всех родов, пьянство, насилие, убийство... Не было преступления,
которого бы я не совершал


Толстой писал книжки чтобы красиво жить - с блэкджэком и шлюхами.
Считал себя учителем человечества, считал писательство лёгким способом получить уважения, денег, секса и прочих ништяков. Уверяет, что все такими были.

Несмотря на то, что я считал писательство пустяками в продолжение этих
пятнадцати лет, я всё-таки продолжал писать. Я вкусил уже соблазна
писательства, соблазна огромного денежного вознаграждения и рукоплесканий за
ничтожный труд и предавался ему как средству к улучшению своего
материального положения и заглушению в душе всяких вопросов о смысле жизни
моей и общей.
Я писал, поучая тому, что для меня было единой истиной, что надо жить
так, чтобы самому с семьёй было как можно лучше.
Так я жил, но пять лет тому назад со мною стало случаться что-то очень
странное: на меня стали находить минуты сначала недоумения, остановки жизни,
как будто я не знал, как мне жить, что мне делать, и я терялся и впадал в
уныние. Но это проходило, и я продолжал жить по-прежнему. Потом эти минуты
недоумения стали повторяться чаще и чаще и всё в той же самой форме. Эти
остановки жизни выражались всегда одинаковыми вопросами: Зачем?
Ну, а потом?


Здесь, как мы видим, гения накрывает типичный кризис среднего возраста.
Жил себе мужик, всё у него было. И вдруг на тебе - на ровном месте загрузился.

Вот он, кризис во всей красе:

Вопросы казались
такими глупыми, простыми, детскими вопросами. Но только что я тронул их и
попытался разрешить, я тотчас же убедился, во-первых, в том, что это не
детские и глупые вопросы, а самые важные и глубокие вопросы в жизни, и,
во-вторых, в том, что я не могу и не могу, сколько бы я ни думал, разрешить
их. Прежде чем заняться самарским имением, воспитанием сына, писанием книги,
надо знать, зачем я это буду делать. Пока я не знаю -- зачем, я не могу
ничего делать. Среди моих мыслей о хозяйстве, которые очень занимали меня в
то время, мне вдруг приходил в голову вопрос: "Ну хорошо, у тебя будет 6000
десятин в Самарской губернии, 300 голов лошадей, а потом?.." И я совершенно
опешивал и не знал, что думать дальше. Или, начиная думать о том, как я
воспитаю детей, я говорил себе: "Зачем?" Или, рассуждая о том, как народ
может достигнуть благосостояния, я вдруг говорил себе: "А мне что за дело?"
Или, думая о той славе, которую приобретут мне мои сочинения, я говорил
себе: "Ну хорошо, ты будешь славнее Гоголя, Пушкина, Шекспира, Мольера, всех
писателей в мире, -- ну и что ж!.." И я ничего и ничего не мог ответить.


Вопрос "ЗАЧЕМ??????????????????" взял Толстого за глотку настолько, что сиятельный граф даже собирался выпилить себя и путём сложных умопостроений пришёл к выводу, что самовыпил - это вообще единственный достойный выход из ситуации и укорял себя за то, что у него не хватает духу этим выходом воспользоваться.

И это сделалось со мной в то время, когда со всех сторон было у меня
то, что считается совершённым счастьем: это было тогда, когда мне не было
пятидесяти лет. У меня была добрая, любящая и любимая жена, хорошие дети,
большое имение, которое без труда с моей стороны росло и увеличивалось. Я
был уважаем близкими и знакомыми, больше чем когда-нибудь прежде, был
восхваляем чужими и мог считать, что я имею известность, без особенного
самообольщения. При этом я не только не был телесно или духовно нездоров,
но, напротив, пользовался силой и духовной, и телесной, какую я редко
встречал в своих сверстниках: телесно я мог работать на покосах, не отставая
от мужиков; умственно я мог работать по восьми--десяти часов подряд, не
испытывая от такого напряжения никаких последствий. И в таком положении я
пришёл к тому, что не мог жить и, боясь смерти, должен был употреблять
хитрости против себя, чтобы не лишить себя жизни.



Ужас сложившейся ситуации Лев Толстой описывал буддийской притчей из "плоть и кости дзэн":

Давно уже рассказана восточная басня про путника, застигнутого в степи
разъярённым зверем. Спасаясь от зверя, путник вскакивает в безводный
колодезь, но на дне колодца видит дракона, разинувшего пасть, чтобы пожрать
его. И несчастный, не смея вылезть, чтобы не погибнуть от разъярённого
зверя, не смея и спрыгнуть на дно колодца, чтобы не быть пожранным драконом,
ухватывается за ветви растущего в расщелинах колодца дикого куста и держится
на нём. Руки его ослабевают, и он чувствует, что скоро должен будет отдаться
погибели, с обеих сторон ждущей его; но он всё держится, и пока он держится,
он оглядывается и видит, что две мыши, одна чёрная, другая белая, равномерно
обходя стволину куста, на котором он висит, подтачивают её. Вот-вот сам
собой обломится и оборвётся куст, и он упадёт в пасть дракону. Путник видит
это и знает, что он неминуемо погибнет; но пока он висит, он ищет вокруг
себя и находит на листьях куста капли мёда, достаёт их языком и лижет их.
Так и я держусь за ветки жизни, зная, что неминуемо ждёт дракон смерти,
готовый растерзать меня, и не могу понять, зачем я попал на это мучение. И я
пытаюсь сосать тот мёд, который прежде утешал меня; но этот мёд уже не
радует меня, а белая и чёрная мышь -- день и ночь--подтачивают ветку, за
которую я держусь. Я ясно вижу дракона, и мёд уже не сладок мне. Я вижу одно
-- неизбежного дракона и мышей, -- и не могу отвратить от них взор. И это не
басня, а это истинная, неоспоримая и всякому понятная правда.


Вот в какой ситуации оказался Лев Толстой.
Единственный достойный выход - пуля или петля. Всё остальное - малодушие.

Граф ищет во всех областях жизни и ничего не находит. Шопенгауэр, Библия и Сократ подтверждают его вывод: самовыпил, самовыпил, самовыпил!

"Жизнь тела есть зло и ложь. И потому уничтожение этой жизни тела есть
благо, и мы должны желать его", говорит Сократ.
"Жизнь есть то, чего не должно бы быть, -- зло, и переход в ничто есть
единственное благо жизни", говорит Шопенгауэр.
"Всё в мире -- и глупость и мудрость, и богатство и нищета, и веселье и
горе -- всё суета и пустяки. Человек умрёт, и ничего не останется. И это
глупо", говорит Соломон.
"Жить с сознанием неизбежности страданий, ослабления, старости и смерти
нельзя -- надо освободить себя от жизни, от всякой возможности жизни",
говорит Будда.


Толстой понимает окончательно:

Обманывать себя нечего. Всё -- суета. Счастлив, кто не родился, смерть
лучше жизни; надо избавиться от неё.


Выходов граф увидел четыре:
1.) Жить и незамечать этого адского "зачем?????????????????????". Так могли поступать лишённые воображения идиоты, люди очень молодые и женщины.
2.) Эпикурейство - осознавать весь ужас ситуации, но получать удовольствие здесь и сейчас и ни о чём не думать.
3.) Достойный выход сильных духом - самовыпил.
4.) Понимать, что единственный достойный ответ на вопрос это самоубийство и всё-таки мелочно продолжать жить презирая себя и на что-то ещё надеясь.

Первое - не варик, потому что Толстой слишком умён и наделён воображением. Не может он сделать себя развидеть это. Дракон сидит на дне колодца, невозможно сделать вид, что его там нет.

Эпикурейцы - уроды, и так понятно.


Этого второго вывода придерживается большинство людей нашего круга.
Условия, в которых они находятся, делают то, что благ у них больше, чем зол,
а нравственная тупость даёт им возможность забывать, что выгода их положения
случайна, что всем нельзя иметь 1000 женщин и дворцов, как Соломон, что на
каждого человека с 1000 жён есть 1000 людей без жён, и на каждый дворец есть
1000 людей, в поте лица строящих его, и что та случайность, которая нынче
сделала меня Соломоном, завтра может сделать меня рабом Соломона. Тупость же
воображения этих людей даёт им возможность забывать про то, что не дало
покоя Будде -- неизбежность болезни, старости и смерти, которая не
нынче-завтра разрушит все эти удовольствия.


На третий вариант у Толстого не хватает воли и духу,
а четвёртый вариант - его удел. Жить в облаке позора, что не сдюжил третий.

Но Толстой надеялся, что выход всё же есть.

И мне приходило в голову: а что как я чего-нибудь ещё не знаю? Ведь
точно так поступает незнание. Незнание ведь всегда это самое говорит. Когда
оно не знает чего-нибудь, оно говорит, что глупо то, чего оно не знает. В
самом деле выходит так, что есть человечество целое, которое жило и живёт,
как будто понимая смысл своей жизни, ибо, не понимая его, оно не могло бы
жить, а я говорю, что вся эта жизнь бессмыслица, и не могу жить.


Старый анекдот про суд и развод.

Судья: Почему Вы хотите развестись с ней?
Муж: Она не удовлетворяет меня сексуально!
Выкрик с галёрки: Вот пижон! Всю Одессу удовлетворяет, а его таки нет!

я понял, что и нельзя было искать в разумном знании ответа
на мой вопрос и что ответ, даваемый разумным знанием, есть только указание
на то, что ответ может быть получен только при иной постановке вопроса,
только тогда, когда в рассуждение будет введён вопрос отношения конечного к
бесконечному. Я понял и то, что, как ни неразумны и уродливы ответы,
даваемые верою, они имеют то преимущество, что вводят в каждый ответ
отношение конечного к бесконечному, без которого не может быть ответа. Как я
ни поставлю вопрос: как мне жить? -- ответ: по закону Божию. -- Что выйдет
настоящего из моей жизни? -- Вечные мучения или вечное блаженство. -- Какой
смысл, не уничтожаемый смертью? -- Соединение с бесконечным Богом, рай.


Так Толстой понял, что вся фишка в вере.
Надо во что-то верить.
Когда ни во что не веришь - остаётся только себя убить.

Я понимал это, но от этого мне было не легче. Я готов был принять
теперь всякую веру, только бы она не требовала от меня прямого отрицания
разума


Да-да.

Я, естественно, обратился прежде всего к верующим людям моего круга, к
людям учёным, к православным богословам, к монахам-старцам, к православным
богословам нового оттенка и даже к так называемым новым христианам,
исповедующим спасение верою в искупление. И я ухватывался за этих верующих и
допрашивал их о том, как они верят и в чём видят смысл жизни.


Далее Толстой смекает, что все эти святоши просто гонят:

Не то, что в изложении своего вероучения они примешивали к всегда
бывшим мне близкими христианским истинам ещё много ненужных и неразумных
вещей, -- не это оттолкнуло меня; но меня оттолкнуло то, что жизнь этих
людей была та же, как и моя, с тою только разницей, что она не
соответствовала тем самым началам, которые они излагали в своём вероучении.
Я ясно чувствовал, что они обманывают себя и что у них, так же как у меня,
нет другого смысла жизни, как того, чтобы жить, пока живётся, и брать всё,
что может взять рука.
Я видел это по тому, что если б у них был тот смысл,
при котором уничтожается страх лишений, страданий и смерти, то они бы не
боялись их. А они, эти верующие нашего круга, точно так же, как и я, жили в
избытке, старались увеличить или сохранить его, боялись лишений, страданий,
смерти, и так же, как я и все мы, неверующие, жили, удовлетворяя похотям
жили так же дурно, если не хуже, чем неверующие.
Никакие рассуждения не могли убедить меня в истинности их веры. Только
действия такие, которые бы показывали, что у них есть смысл жизни такой, при
котором страшные мне нищета, болезнь, смерть не страшны им, могли бы убедить
меня.


Там ещё раньше была доставляющая цитата, сейчас найду, вот она:

По жизни человека, по делам его, как теперь, так и тогда, никак нельзя
узнать, верующий он или нет. Если и есть различие между явно исповедующими
православие и отрицающими его, то не в пользу первых. Как теперь, так и
тогда явное признание и исповедание православия большею частью встречалось в
людях тупых, жестоких и безнравственных и считающих себя очень важными. Ум
же, честность, прямота, добродушие и нравственность большею частью
встречались в людях, признающих себя неверующими.


ЧОтко:

И я понял, что вера этих людей -- не та вера, которой я искал, что их
вера не есть вера, а только одно из эпикурейских утешений в жизни.


Далее Толстой обратился к Простому Народу

И я стал сближаться с верующими из бедных, простых, неучёных людей, с
странниками, монахами, раскольниками, мужиками. Вероучение этих людей из
народа было тоже христианское, как вероучение мнимоверующих из нашего круга.
К истинам христианским примешано было тоже очень много суеверий, но разница
была в том, что суеверия верующих нашего круга были совсем ненужны им, не
вязались с их жизнью, были только своего рода эпикурейскою потехой; суеверия
же верующих из трудового народа были до такой степени связаны с их жизнью,
что нельзя было себе представить их жизни без этих суеверий, -- они были
необходимым условием этой жизни.


который даже умирает по-другому:

В противуположность тому, что спокойная смерть, смерть без
ужаса и отчаяния, есть самое редкое исключение в нашем круге, смерть
неспокойная, непокорная и нерадостная есть самое редкое исключение среди
народа.


Толстой нашёл в Трудовом Народе истину:

Со мной случилось то, что жизнь нашего круга -- богатых, учёных
-- не только опротивела мне, но потеряла всякий смысл. Все наши действия,
рассуждения, наука, искусства -- всё это предстало мне как баловство. Я
понял, что искать смысла в этом нельзя. Действия же трудящегося народа,
творящего жизнь, представились мне единым настоящим делом. И я понял, что
смысл, придаваемый этой жизни, есть истина, и я принял его.

И вспомнив то, как те же самые верования отталкивали меня и казались
бессмысленными, когда их исповедывали люди, жившие противно этим верованиям,
и как эти же самые верования привлекли меня и показались мне разумными,
когда я видел, что люди живут ими, -- я понял, почему я тогда откинул эти
верования и почему нашёл их бессмысленными, а теперь принял их и нашёл
полными смысла.


и спасся:

"Живи, отыскивая Бога, и тогда не будет жизни без Бога". И сильнее чем
когда-нибудь всё осветилось во мне и вокруг меня, и свет этот уже не покидал
меня.
И я спасся от самоубийства.


Маслоу как-то писал, что если какая-то потребность долго и стабильно удовлетворена, то человек начинает смеяться над этим удовлетворением, а потом сам разрушает его.

Я отрёкся от жизни нашего круга, признав, что это не есть жизнь, а
только подобие жизни, что условия избытка, в которых мы живём, лишают нас
возможности понимать жизнь, и что для того, чтобы понять жизнь, я должен
понять жизнь не исключений, не нас, паразитов жизни, а жизнь простого
трудового народа, того, который делает жизнь, и тот смысл, который он
придаёт ей.


Но Толстой забуксовал на понимании Учения Церкви разумом:

Исполняя обряды церкви, я смирял свой разум и подчинял себя тому
преданию, которое имело всё человечество. Я соединялся с предками моими, с
любимыми мною -- отцом, матерью, дедами, бабками. Они и все прежние верили и
жили, и меня произвели. Я соединялся и со всеми миллионами уважаемых мною
людей из народа. Кроме того, самые действия эти не имели в себе ничего
дурного (дурным я считал потворство похотям). Вставая рано к церковной
службе, я знал, что делал хорошо уже только потому, что для смирения своей
гордости ума, для сближения с моими предками и современниками, для того,
чтобы, во имя искания смысла жизни, я жертвовал своим телесным спокойствием.
То же было при говении, при ежедневном чтении молитв с поклонами, то же при
соблюдении всех постов. Как ни ничтожны были эти жертвы, это были жертвы во
имя хорошего. Я говел, постился, соблюдал временные молитвы дома и в церкви.
В слушании служб церковных я вникал в каждое слово и придавал им смысл,
когда мог. В обедне самые важные слова для меня были: "возлюбим друг друга
да единомыслием..." Дальнейшие слова: "исповедуем отца и сына и святого
духа" -- я пропускал, потому что не мог понять их.


Шелуха, неприменная для любой религии, его смущала:

То же я испытывал при праздновании главных праздников. Помнить день
субботний, т. е. посвятить один день на обращение к Богу, мне было понятно.
Но главный праздник был воспоминание о событии воскресения, действительность
которого я не мог себе представить и понять. И этим именем воскресенья
назывался еженедельно празднуемый день. И в эти дни совершалось таинство
евхаристии, которое было мне совершенно непонятно. Остальные все двенадцать
праздников, кроме Рождества, были воспоминания о чудесах, о том, о чём я
старался не думать, чтобы не отрицать: Вознесенье, Пятидесятница,
Богоявленье, Покров и т. д. При праздновании этих праздников, чувствуя, что
приписывается важность тому самому, что для меня составляет самую обратную
важность, я или придумывал успокаивавшие меня объяснения, или закрывал
глаза, чтобы не видать того, что соблазняет меня.
Сильнее всего это происходило со мною при участии в самых обычных
таинствах, считаемых самыми важными: крещении и причастии. Тут не только я
сталкивался с не то что непонятными, но вполне понятными действиями:
действия эти казались мне соблазнительными, и я был поставляем в дилемму --
или лгать, или отбросить.


"или лгать или отбросить" - нормальное положение любого пришедшего в церковь.
Посмотрим как разрешил этот спорный момент Лев Толстой.

Что может - объясняет.

Никогда не забуду мучительного чувства, испытанного мною в тот день,
когда я причащался в первый раз после многих лет. Службы, исповедь, правила
-- всё это было мне понятно и производило во мне радостное сознание того,
что смысл жизни открывается мне. Самоё причастие я объяснял себе как
действие, совершаемое в воспоминание Христа и означающее очищение от греха и
полное восприятие учения Христа. Если это объяснение и было искусственно, то
я не замечал его искусственности. Мне так радостно было, унижаясь и смиряясь
перед духовником, простым робким священником...


Но не всё так просто:

Но когда я подошёл к царским дверям и священник заставил меня
повторить то, что я верю, что то, что я буду глотать, есть истинное тело и
кровь, меня резнуло по сердцу; это мало что фальшивая нота, это жестокое
требование кого-то такого, который, очевидно, никогда и не знал, что такое
вера.


Толстой нашёл утешение в Простом Народе:

Слушал я разговор безграмотного мужика странника о Боге, о вере, о
жизни, о спасении, и знание веры открылось мне.


А в образованных правды нет:

Но стоило мне сойтись с учёными верующими или взять их книги, как
какое-то сомнение в себе, недовольство, озлобление спора возникали во мне, и
я чувствовал, что я, чем больше вникаю в их речи, тем больше отдаляюсь от
истины и иду к пропасти.


Вот такой трабл:

Сколько раз я завидовал мужикам за их безграмотность и неучёность. Из
тех положений веры, из которых для меня выходили явные бессмыслицы, для них
не выходило ничего ложного; они могли принимать их и могли верить в истину,
в ту истину, в которую и я верил. Только для меня, несчастного, ясно было,
что истина тончайшими нитями переплетена с ложью и что я не могу принять её
в таком виде.


Но Толстой не сдавался:

Несмотря на эти сомнения и страдания, я ещё держался православия.

Споткнулся Толстой на утверждении, что только православные спасутся, а все остальные от католиков до дзэн-буддистов попались в лапы дьяволу:

явились вопросы жизни, которые надо было разрешить, и тут разрешение этих
вопросов церковью -- противное самым основам той веры, которою я жил, --
окончательно заставило меня отречься от возможности общения с православием.
Вопросы эти были, во-первых, отношение церкви православной к другим церквам
-- к католичеству и к так называемым раскольникам. В это время, вследствие
моего интереса к вере, я сближался с верующими разных исповеданий:
католиками, протестантами, старообрядцами, молоканами и др. И много я
встречал из них людей нравственно высоких и истинно верующих. Я желал быть
братом этих людей. И что же? -- То учение, которое обещало мне соединить
всех единою верою и любовью, это самое учение в лице своих лучших
представителей сказало мне, что это всё люди, находящиеся во лжи, что то,
что даёт им силу жизни, есть искушение дьявола, и что мы одни в обладании
единой возможной истины.


Толстой пытается понять как же так, ищет объяснения:

Есть какое-нибудь объяснение, -- я и думал, что
есть, и отыскивал это объяснение, и читал всё, что мог, по этому предмету, и
советовался со всеми, с кем мог. И не получал никакого объяснения, кроме
того же самого, по которому сумские гусары считают, что первый полк в мире
Сумский гусарский, а жёлтые уланы считают, что первый полк в мире -- это
жёлтые уланы.


Толстой всё спрашивал у иерархов, нельзя ли мол признать, что мы все в истине, только каждый по-своему. Получал неизменный ответ: нет, никак нельзя. Первый полк в мире - Сумский гусарский.

И я всё понял. Я ищу веры, силы жизни, а они ищут наилучшего средства
исполнения перед людьми известных человеческих обязанностей.


Толстой разочаровывается в церкви:

В это время случилась война в России. И русские стали во имя
христианской любви убивать своих братьев. Не думать об этом нельзя было. Не
видеть, что убийство есть зло, противное самым первым основам всякой веры,
нельзя было. А вместе с тем в церквах молились об успехе нашего оружия, и
учители веры признавали это убийство делом, вытекающим из веры. И не только
эти убийства на войне, но во время тех смут, которые последовали за войной,
я видел членов церкви, учителей её, монахов, схимников, которые одобряли
убийство заблудших беспомощных юношей. И я обратил внимание на всё то, что
делается людьми, исповедующими христианство, и ужаснулся.


Толстой не смог отринуть всё православие целиком, ибо истина там содержится тоже.

Что в учении есть истина, это мне несомненно; но несомненно и то, что в
нём есть ложь, и я должен найти истину и ложь и отделить одно от другого. И
вот я приступил к этому. Что я нашёл в этом учении ложного, что я нашёл
истинного и к каким выводам я пришёл, составляет следующие части сочинения,
которое, если оно того стоит и нужно кому-нибудь, вероятно будет
когда-нибудь и где-нибудь напечатано.


Вот и всё. На этом месте находился в своём мистическом путешествии Лев Николаевич Толстой в 54 года.

Уфф. Достаточно длинная для столь простого пути и очень косноязычная книга.
Да, чтобы уж раз и навсегда проговорить это и не возвращаться более к этому вопросу - стиль Толстого ужасен. Он по-русски писать не умеет от слова "совсем".

Есть даже какое-то очарование в косноязычии Толстого, но вообще можно открыть любую книгу Толстого и довольно быстро убедиться, что пишет сиятельный граф очень неумело. Любим мы его не за это и интересен он вовсе не своим косноязычием, потому оставим этот вопрос и перейдём наконец к содержанию книги.

Итак, ещё раз, основные моменты:

1.) Мальчику Лёве прививали основы православия, но от них к 18-и годам ничего не осталось.
2.) Молодой Толстой стремился к самосовершенствованию во всех смыслах.
3.) Жил при этом красиво - дай бог каждому.
4.) И вдруг с ним приключился кризис среднего возраста в виде вопроса "зачем?".
5.) Толстой понял, что единственный достойный выход - суицид, а кто этого не понял - тот дурак без воображения.
6.) Толстой стал искать смысл жизни (СЖ) и понял, что СЖ может быть найден только в вере.
7.) Стал православным. Мышки плакали, кололись, но продолжали кушать кактус.
8.) Попутно зафанател от Простого Народа. Время такое, чё.
9.) Толстой решает отделить в православии ложь от истины и как раз за этим увлекательным занятием мы и застаём Толстого в 54 года.

Ну, что тут можно сказать?

Со временем религия начинает восприниматься как сказка, а Бог как воображаемый друг из детства - всё ок.
Самосовершенствование - это действительно круто.
Трахать крепостных девок, бухать, стреляться на дуэли, зарабатывать деньги как писатель - что может быть лучше?

А потом вот кризис среднего возраста - "зачем?".



Видел кризис среднего возраста в двух смыслах:
1.) Осознание, что не полетишь больше в космос. Вот ты работаешь инженером на сотню рублей. Всё, это твой потолок. Не быть тебе Биллом Гейтсом. И эту вот бабу (твою жену) тебе трахать до конца дней своих. И вообще - всё уже случилось. Это и есть твой уровень. Ради этого ты учился, на это ты надеялся. Вот оно, кушай.
2.) Зачем?? Аркадий Новиков - ресторатор. Да, я могу открыть ещё один ресторан. Я знаю как это делается. Я могу заработать ещё милллион. Я знаю как. Но Зачем???

Мне пока сложно рассуждать на эту тему, передо мной вопрос "зачем??" не стоит.
Это по-моему что-то с гормонами. Химия. Если вопрос "Зачем?" появился - то может быть стоит попить витаминов или спортом заняться или завести молодую любовницу?



В любом случае, выход из такого кризиса очень вряд ли можно найти в каких-то умственных построениях. Толстой не там искал. Вот вроде всё есть и не прикольно тебе. Неужели ты думаешь, что усилием воли, придумав себе веру или ещё как-то, ты можешь выйти из этого состояния? Это физиологическое состояние, ИМХО. И лечить его надо не через мозги, а через тело.

Как Толстой понял, что единственный достойный выход самовыпил - ржал голос. У всех фантазии и воображения и интеллекта не хватает понять, а Толстой вот понял. Только самовыпил! Гыыыы!!!))))

Обожествление Простого Народа, который даже умирает по-другому по-моему просто дань времени. Zeitgeist.

Ударился Толстой на старости лет в православие, стал отделять там зёрна от плевел - ну, чем бы дитя не тешилось.. лишь бы не вешалось...

Вообще я тут могу скорее сослаться на индуизм. Там жизнь мужчины делится на 4 этапа.
1.) Учение.
2.) Работа.
3.) Старость.
4.) Поиск Бога.

Заметтьте - поиск Бога в конце, а не в начале. Сначала учишься. Потом работаешь. Потом постепенно отходишь от дел и передаёшь всё сыновьям. А там можешь стать странствующим монахом и думать о вечном. Толстому видимо настолько было скучно в Ясной Поляне, настолько надоело брюхатить девок, что от пресыщения его накрыл кризис и Толстой развлёкся Нравственностью. Ну что ж. Молодец. По крайней мере он кажется искреннен в своей "Исповеди" и хотя бы этим интересен.



Вообще же по-моему в современном мире у мужчины должно всё складываться примерно так:

1.) Подростковая дурь. Фенечки, автостоп, Кастанеда, карате, секс в палатке на 9-ое мая, самогон ночью на берегу Волги. Борьба с системой. "Пинк Флойд".
2.) Повзрослел. Дом-работа. Жена-дети. Квартира - ипотека. "Форд" в кредит.
3.) Совсем повзрослел. Дети выросли. Появились деньги. Ездишь в отпуск по всему миру. Занимаешься спортом. Возвращаешься к брошенным хобби, например к шахматам.
4.) Нянчишь внуков, потихонечку готовишься уйти на покой.
5.) Старость. Стараешься никому не ныть, не досаждать, не рассказывать как ты сегодня покакал, не требовать чтобы тебя все носили на руках и не считать, что тебе всё вокруг должны. С внуками действовать по принципу "закрыть рот и раскрыть кошелёк" - будешь самым лучшим дедом. Нет кошелька - так хотя бы просто заткнись и не учи жизни. Послушай как внуки живут. Они тебя умнее, да.
6.) Тихонько двинь кони. Никого не обременяя.

Вот и всё.
Так всегда было и так всегда будет.
Всё остальное - от нежелания жить нормально или наоборот от пресыщенности.

Мне пока нет и 30-и и дальше второго этапа могу только теоретизировать.
Но мне пока кажется так.

Анекдот такой есть: плывёт корабль мимо острова, а там на острове дохрена голых баб бегает. Матросы с криками радости прыгают за борт и кто кролем, а кто брасом - пофигачили на тот остров. Офицеры обстоятельно спустили на воду лодку, прицепили мотор и помчались на остров вперёд матросов. Капитан стоит с биноклем:
-И куда они все ломанулись? Мне и отсюда отлично видно!

Вот видимо наступает такой момент в жизни, когда стоять перестаёт. Не в физиологическом даже смысле, а просто.... не до того как-то... непонятно зачем.... да и ну его нафик...

Стоять может перестать. В прямом и переносном смысле. Но голову всё-таки надо держать в порядке. В любом возрасте. Посмотреть вот на маленького мальчика. Гоняет он мяч, радуется вкусному обеду. Любит смотреть мультфильмы. И всё это затем, чтобы через 50 лет прийти к тому, что самовыпил это единственное достойное завершение жизни и что жить можно только с Верой Православной и через это решить, что он с Лучшими Умами Человечества, а все остальные просто идиоты? ЛОЛ!!!
Tags: 107.Интересная личность, 11. Умные люди, 112. Лев Толстой, 14. Литература, 4.prism
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 18 comments